Юридическая компания "Петролекс"Юридические и деловые услуги
  БИБЛИОТЕКА КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
 
библиотека проза поэзия религия наука, образование словари, энциклопедии юмор разное отдохнем от дел Петролекс

Тургенев Иван Сергеевич. Накануне

   I
   В тени высокой липы,  на берегу Москвы-реки, недалеко  от Кунцева, в один  из
самых жарких летних дней 1853 года  лежали на траве два молодых человека. Один,
на вид лет двадцати трех, высокого роста, черномазый, с острым и немного кривым
носом, высоким лбом  и сдержанною  улыбкой на широких  губах, лежал  на спине  и
задумчиво глядел  вдаль, слегка  прищурив свои  небольшие серые  глазки;  другой
лежал на груди, подперев обеими руками кудрявую белокурую голову, и тоже  глядел
куда-то вдаль. Он был  тремя годами старше своего  товарища, но казался  гораздо
моложе; усы его едва  пробились, и на подбородке  вился легкий пух. Было  что-то
детски-миловидное, что-то привлекательно-изящное  в мелких  чертах его  свежего,
круглого лица, в его  сладких, карих глазах, красивых,  выпуклых губках и  белых
ручках. Все в  нем дышало  счастливою веселостью здоровья,  дышало молодостью  —
беспечностью,   самонадеянностью,   избалованностью,   прелестью молодости. Он и
поводил глазами,  и  улыбался,  и  подпирал голову,  как  это  делают  мальчики,
которые знают, что  на них охотно  заглядываются. На нем  было просторное  белое
пальто вроде блузы; голубой платок охватывал его тонкую шею, измятая  соломенная
шляпа валялась в траве возле него.
   В сравнении с ним его товарищ казался стариком, и никто бы не подумал,  глядя
на его угловатую  фигуру, что  и он  наслаждается, что  и ему  хорошо. Он лежал
неловко; его большая,  кверху широкая, книзу  заостренная голова неловко сидела
на длинной шее; неловкость сказывалась в самом положении его рук, его  туловища,
плотно охваченного  коротким  черным  сюртучком, его  длинных  ног  с поднятыми
коленями, подобных задним ножкам стрекозы. Со  всем тем нельзя было не  признать
в нем хорошо воспитанного человека;  отпечаток «порядочности» замечался во  всем
его неуклюжем  существе,  и  лицо  его, некрасивое  и  даже  несколько  смешное,
выражало привычку мыслить  и доброту. Звали  его Андреем Петровичем Берсеневым;
его товарищ, белокурый молодой человек, прозывался Шубиным, Павлом Яковлевичем.
   — Отчего ты не лежишь, как я, на  груди? — начал Шубин. — Так гораздо  лучше.
Особенно когда поднимешь  ноги и стучишь  каблуками дружку о дружку  — вот так.
Трава под носом:  надоест глазеть  на пейзаж  — смотри  на какую-нибудь  пузатую
козявку, как она ползет по былинке, или на муравья, как он суетится. Право,  так
лучше. А то ты принял теперь какую-то псевдоклассическую позу, ни дать ни взять
танцовщица в балете,  когда она  облокачивается на картонный  утес. Ты  вспомни,
что ты  теперь  имеешь  полное  право отдыхать.  Шутка  сказать:  вышел  третьим
кандидатом! Отдохните, сэр; перестаньте напрягаться, раскиньте свои члены!
   Шубин произнес всю эту речь  в нос, полулениво, полушутливо (балованные  дети
говорят так с  друзьями дома,  которые привозят  им конфеты),  и, не  дождавшись
ответа, продолжал:
   — Меня больше всего  поражает в муравьях, жуках  и других господах  насекомых
их удивительная серьезность; бегают взад и вперед с такими важными физиономиями,
точно и  их жизнь  что-то значит!  Помилуйте, человек,  царь созданья,  существо
высшее, на них взирает, а им и дела до него нет; еще, пожалуй, иной комар  сядет
на нос царю  создания и  станет употреблять  его себе в  пищу. Это  обидно. А с
другой стороны, чем  их жизнь хуже  нашей жизни?  И отчего же  им не  важничать,
если мы позволяем себе важничать? Ну-ка, философ, разреши мне эту задачу! Что ж
ты молчишь? А?
   — Что? — проговорил, встрепенувшись, Берсенев.
   — Что! — повторил Шубин. — Твой  друг излагает перед тобою глубокие мысли,  а
ты его не слушаешь.
   — Я  любовался видом.  Посмотри, как  эти поля  горячо блестят  на солнце!  (
Берсенев немного пришепетывал.)
   — Важный пущен колер, — промолвил Шубин, — Одно слово, натура!
   Берсенев покачал головой.
   — Тебе  бы еще  больше меня  следовало восхищаться  всем этим.  Это по  твоей
части: ты артист.
   — Нет-с; это не по моей части-с,  — возразил Шубин и надел шляпу на  затылок.
— Я мясник-с; мое  дело — мясо, мясо  лепить, плечи, ноги, руки,  а тут и  формы
нет, законченности нет, разъехалось во все стороны… Пойди поймай!
   — Да  ведь и  тут  красота, —  заметил Берсенев.  —  Кстати, кончил  ты  свой
барельеф?
   — Какой?
   — Ребенка с козлом.
   — К черту!  к черту! к  черту! —  воскликнул нараспев Шубин.  — Посмотрел  на
настоящих, на стариков, на  антики, да и разбил  свою чепуху. Ты указываешь  мне
на природу и  говоришь: «И  тут красота».  Конечно, во  всем красота,  даже и в
твоем носе красота, да за всякою красотой  не угоняешься. Старики — те за ней  и
не гонялись; она сама сходила в их создания, откуда — бог весть, с неба, что ли.
Им   весь   мир   принадлежал;   нам  так широко распространяться не приходится:
коротки руки. Мы  закидываем удочку на  одной точечке, да и  караулим. Клюнет —
браво! а не клюнет…
   Шубин высунул язык.
   — Постой, постой,  — возразил  Берсенев. — Это  парадокс. Если  ты не  будешь
сочувствовать красоте, любить ее всюду, где бы  ты ее ни встретил, так она  тебе
и в твоем искусстве не дастся. Если прекрасный вид, прекрасная музыка ничего не
говорят твоей душе, я хочу сказать, если ты им не сочувствуешь…
   — Эх ты,  сочувственник! —  брякнул Шубин и  сам засмеялся  новоизобретенному
слову, а  Берсенев задумался.  — Нет,  брат,  — продолжал  Шубин, —  ты  умница,
философ, третий  кандидат Московского  университета,  с тобой  спорить  страшно,
особенно мне, недоучившемуся  студенту; но я  тебе вот что  скажу: кроме  своего
искусства, я люблю красоту только  в женщинах… в девушках,  да и то с некоторых
пор…
   Он перевернулся на спину и заложил руки за голову.
   Несколько мгновений прошло в молчании.  Тишина полуденного зноя тяготела  над
сияющей и заснувшей землей.
   — Кстати, о женщинах,  — заговорил опять  Шубин. — Что  это никто не  возьмет
Стахова в руки? Ты видел его в Москве?
   — Нет.
   — Совсем  с  ума  сошел  старец.  Сидит  по  целым  дням  у  своей  Августины
Христиановны, скучает страшно, а сидит. Глазеют  друг на друга, так глупо…  Даже
противно смотреть. Вот поди ты! Каким семейством бог благословил этого человека:
нет, подай  ему Августину  Христиановну!  Я ничего  не  знаю гнуснее  ее утиной
физиономии! На днях я вылепил ее  карикатуру, в дантановском вкусе. Очень  вышло
недурно. Я тебе покажу.
   — А Елены Николаевны бюст, — спросил Берсенев, — подвигается?
   — Нет,  брат,  не  подвигается.  От  этого  лица  можно  в  отчаяние  прийти.
Посмотришь, линии чистые, строгие, прямые; кажется, нетрудно схватить  сходство.
Не тут-то было…  Не дается, как  клад в руки.  Заметил ты, как  она слушает?  Ни
одна черта не  тронется, только  выражение взгляда беспрестанно  меняется, а  от
него меняется вся фигура. Что тут  прикажешь делать скульптору, да еще  плохому?
Удивительное   существо…   странное   существо,   —  прибавил он после короткого
молчания.
   — Да, она удивительная девушка, — повторил за ним Берсенев.

. . .

Скачать и прочитать весь текст - 120 Кб в zip-архиве

Юридические услуги - регистрация ООО, ИП, фирм, предприятий в Санкт-Петербурге

Трудовая миграция, патенты, разрешения на работу, регистрация иностранцев, приглашения и визы в Россию

Бюро переводов - переводы документов с/на иностранные языки. Апостиль.

 
 
Поделитесь с друзьями ссылкой на эту страницу:

ГлавнаяРегистрация фирм и ИПМиграция, визыБухгалтерияУслуги гражданамБюро переводовПечатиЭлектроизмеренияКонтакты

© "Петролекс" 1996 - 2017   Рейтинг@Mail.ru