Юридическая компания "Петролекс"Юридические и деловые услуги
  БИБЛИОТЕКА КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
 
библиотека проза поэзия религия наука, образование словари, энциклопедии юмор разное отдохнем от дел Петролекс

Толстой Алексей Николаевич. Рукопись, найденная под кроватью

   Авт.сб. "Эмигранты". М., "Правда", 1982.
   Вранье и  сплетни.  Я  счастлив...  Вот настал  тихий  час:  сижу  дома,  под
чудеснейшей лампой,  -  ты знаешь  эти  шелковые, как  юбочка  балерины, уютные
абажуры? Угля  - много,  целый ящик.  За спиной  горит камин.  Есть и  табак,  -
превосходнейшие египетские папиросы. Плевать, что ветер рвет железные жалюзи  на
двери. На  мне  -  легче  пуха,  теплее шубы  -  халат  из  пиринейской  шерсти.
Соскучусь, подойду к стеклянной двери, - Париж, Париж!
   Стар, ужасно  стар Париж.  Особенно  люблю его  в сырые  деньки. Бесчисленны
очертания   полукруглых   графитовых   крыш,   оттуда   в  туманное небо смотрят
мансардные окна. А  выше -  трубы, трубы,  трубы, дымки.  Туман прозрачен,  весь
город раскинут чашей,  будто выстроен из  голубых теней. Во  мгле висит  солнце.
Воздух влажен и нежен: сладкий, пахнущий ванилью, деревянными мостовыми,  дымком
жаровен   и   каминных   труб,   бензином   и  духами - особенный воздух древней
цивилизации. Этого, братец мой, никогда не забыть, - хоть раз вдохнешь - во  сне
припомнится.
   Пишу тебе и наслаждаюсь. Беру папиросу, закуриваю, откидываюсь в кресле.  Как
славно ветер рвет жалюзи, пощелкивают в камине угли. До сладострастия приятно, -
вот так, в тишине, - вызвать из памяти залежи прошлого.
   Не вообрази себе, что я  собрался каяться. Ненавижу, о, ненавижу  рассейское,
исступленное сладострастие: бить себя в расхлыстанную грудь, выворачивать  срам,
вопить кликушечьим голосом... "Гляди, православные, вот весь Я - сырой, срамной.
Плюй мне  в  харю,  бей  по  глазам, по  сраму!.."  О,  харя  губастая,  хитрые,
исступленные глазки... Всего ей мало, - чавкает в грязи, в кровище, не сыта, и -
вот   последняя   сладость:   повалиться   в пыль, расхлыстаться на перекрестке,
завопить: "Каюсь!.." Тьфу!
   Нет, я давно уже содрал с себя позорную кожу. Паспорт - русский, к сожалению.
Но я  - просто  обитатель земли,  житель без  отечества и  временно, надеюсь,  в
стесненных   обстоятельствах.   Хотя   у   меня даже есть преимущество: свобода,
голубчик. Никому я ничем не  обязан. Вот солнце, вот я,  - закурил папиросу и -
дым   под   солнце.   Идеальное   состояние.   Я   -  человек, руководствующийся
исключительно сводом гражданских и уголовных  законов: вот - мое отечество,  моя
мораль, мои  традиции. Я  дьявольски лоялен.  Попробуй мне  растолковать, что  я
живу дурно,  не нравственно.  Виноват, а  свод законов?  Зачем же  вы его  тогда
писали? Что вы еще  от меня хотите?  Добра? А что это  такое? Это можно  кушать?
Или вы требуете от меня любви к людям? А в четырнадцатом году, в августе  месяце
- о чем  вы думали? Ага!  Шалуны, милашки! За  время войны я  уничтожил людей  и
вещей ровно столько, сколько мне было положено для доказательства любви к  людям
и отечеству. Со  стороны любви -  я чист. Или  вы хотите от  меня чести?  Старо,
голубчики. Ни георгиевских крестов, ни  почетных легионов не принимаю. За  честь
деньги надо платить,  тогда честь -  честь. А ленточки  - это дешевка,  - мы  не
дети.
   Удивительно, живешь и все больше убеждаешься, - какая сволочь люди, -  унылое
дурачье. Я  уж не  говорю про  - извините  за выражение  - Рассею.  На  какой-то
узловой станции был  обычай расстреливать  жидов и большевиков  в нужнике.  Этот
самый нужник - вся  Рассея. Вымрет, разбежится, будет  пустое место. Сто лет  на
ней, проклятой, никто не  станет селиться. А  помнила Петербург? Морозное утро,
дымы над городом. Весь город - из серебра. Завывают, как вьюга, флейты, скрипит
снег, - идут семеновцы во дворец. Пар клубится, иней на киверах, морды гладкие,
красные. Смирн-а-а! Красота, силища. О, мужичье проклятое! Предатели! Шомполами,
шомполами!.. Ну, да к черту...
   Французишки тоже хороши: салатники, - покажешь ему франк, скалит гнилые зубы.
А попроси помочь, попробуй, - оглянет  тебя, как будто сроду такого сукина сына
не видел, и  в лице у  него изображается оскорбленная  национальная гордость.  А
кто вас на Марне спас, бульонные ноги, лизоблюдники? Да, да, к черту...
   А в участках у  них городовые - ажаны  - первым делом бьют  тебя в ребра и  в
голову сапогами,  это  у  них  называется "пропускать  через  табак".  Не  умру,
дождусь, заложу я когда-нибудь  динамитную шашку под  Триумфальную арку. Все их
долги у меня в книжечке записаны...
   Вот, полюбуйся: прошло больше часу, как я  пишу это письмо, а она за  стойкой
хоть бы пошевелилась. Бабища, налита вся красным винищем, выпивает четыре  литра
в день,  плечи -  могучие, корсетом  до того  перетянута, что  внизу -  пышность
непомерная, а за грудь - отдай царство: мадам Давид. От этого корсета она так  и
зла.   Идолище.   Черноволосая,   профиль   как   у Медеи. Каждые два су гвоздем
приколачивает к вечности. Вот - перемыла стаканы, взяла свинцовую лейку,  налила
пинар [дешевое вино] во все бутылки и  - опять - каменные руки сложила и  глядит
из-за прилавка на  улицу. Это  ее бистро  называется "Золотая  улитка". У  самой
двери, из-под  железной  крышки  бьет  вода,  течет  ручеек  вдоль  грязненького
тротуарчика. Уличка узенькая, вонючая, вся - в салатных, капустных листьях. Но -
местечко   старое.   Пахнет   жареной   картошкой,   шляются оборванцы. Здесь не
морщатся на  твои дырявые  башмаки. Эту  уличку -  сними-ка шляпу  - мостил  еще
король-Солнце. По квадратным  плиточкам мимо этого  кабачишки возили в тележках
возлюбленных тобою французов, - Дантона  возили и Робеспьера возили -  головушки
им рубить. И такая же идолица, Медея, глядела из-за этого прилавка, не сморгнув
глазом...
   На чем  бишь остановился?  Да,  - мадам  Давид изволила,  наконец, перевести
провансальские очи  в мою  сторону: "Ни,  ни, cher  ami, ни  капли больше  вина,
заплатите сначала должок".  О прелестница, идол  моей души, откуда  же я  возьму
тебе франки? Любви - залежи у  меня в растерзанном славянском сердце, а франков
нет... Делаю сладенькие улыбочки, - дрогнешь, Медея, выставишь еще бутыльмент...
   ...Это все, разумеется,  поэтическое отступление.  Сижу я,  дружище, в  своем
роскошном кабинете. Курю. Кофе и ликер  мне принесли снизу, из ресторана.  Чудно
пахнет духами, - давеча  у меня целые сутки  провела одна прелестная женщина,  -
как ее, черта, забыл  имя, - из  театра Водевиль. Это,  братец, не ваша  собачья
Ресефесерия. Здесь культура  утонченного наслаждения,  в центре  - женщина,  как
драгоценность в  кружевном футляре.  Здесь паршивая  девчонка из  универсального
магазина и  та  ногти  себе  на ногах  полирует.  Так-то.  Прочихайся  со  своей
революцией у себя на Собачьей площадке...
   Зачем я все-таки тебе пишу? Глупо. Какая-то нелепая отрыжка старого, -  будто
мне нужно чье-то оправдание - Плевать! Вот чокаюсь с бутылкой. Человек должен в
начале начал  сам себе  наплевать в  душу: вынесет,  тогда -  владыка, шагай  по
согнутым спинам!.. Нужно мне, пойми  ты, славянский кисель, чудовищно нужно  мне
привести себя самого в систему, в порядок. Нужно свести счеты с одним человеком,
с другом моим...
   (Здесь, в рукописи,  следовало чернильное пятно  и от него  широкая полоса  с
загогулиной, - видимо,  писавший эти  строки размазывал  чернила пальцем.  Затем
было   написано:   "Ложь,   погано,   гнусно".  Слова эти замараны чертой. Далее
нарисована женская головка и  голые ножки -  отдельно. После этого продолжалась
рукопись.)
   ...Абажур, египетские папироски, тишина, кофеек, покой. Смешно, да? Врете  вы
все до одного... Все  вы лакомки, всем  вам только бы  дорваться до халата...  А
врете вы от пошлости, с жиру и  страху... Лопнул ваш гуманизм вонью на весь  мир
и сдох.  Высшее, что  есть в  жизни,  - покойно  заснуть, покойно  проснуться  и
покойно плюнуть с пятого этажа на мир. Полюбуйся: вот висит мое пальто; в  левом
кармане - чистые носки и воротничок, - берегу их на особенный случай, в правом -
карточка покойного отца  в камер-юнкерском  мундире, расческа  и бритва...  Весь
мой багаж.  Легко  необычайно, ни  прачек,  ни забот.  Остается  последний шаг:
прочно упереться  носом в  бистро мадам  Давид, поглядывать  на нее  слезящимися
глазами, слушать,  как звенит  в голове,  - пить  и сморкаться.  Нет! К  свиньям
собачьим! Мне - тридцать четыре года.  Я умен, талантлив... В готском  альманахе
записан мой род. Имею свирепое право на жизнь. Будет у меня и абажур, и  тишина,
и камин. Вот тогда я посмеюсь. Будет и будет!.. Ну, ладно...

. . .

Скачать и прочитать весь текст - 29,5 Кб в zip-архиве

Юридические услуги - регистрация ООО, ИП, фирм, предприятий в Санкт-Петербурге

Трудовая миграция, патенты, разрешения на работу, регистрация иностранцев, приглашения и визы в Россию

Бюро переводов - переводы документов с/на иностранные языки. Апостиль.

 
 
Поделитесь с друзьями ссылкой на эту страницу:

ГлавнаяРегистрация фирм и ИПМиграция, визыБухгалтерияУслуги гражданамБюро переводовПечатиЭлектроизмеренияКонтакты

© "Петролекс" 1996 - 2017   Рейтинг@Mail.ru